Представьте себе обыкновенного, среднестатистического гения. Нет, не того, который с пелёнок пишет симфонии и к семи годам разговаривает на шести мёртвых языках. А того, который родился в довольно большой семье, получил приличное образование, выбрал самую что ни на есть почтенную профессию и, казалось бы, был обречён на жизнь тихую, сытную и предельно уважаемую. Жизнь врача.
А теперь возьмите этого потенциального благополучного эскулапа, наделите его сокрушительной иронией, полным отсутствием инстинкта самосохранения, страстью к театральным жестам, тягой к морфию на пару с безумной любовью к письменному столу, бросьте его в мясорубку самой безумной эпохи в истории его страны – и получите Михаила Афанасьевича Булгакова.
Это история не о том, как стать знаменитым. Это история о том, как, будучи знаменитым, быть нищим. Как, имея самый громкий театральный успех в стране, получать письма с угрозами от главных газет. Как, мастерски описав ад Гражданской войны, взяться за описание ада московской литературной тусовки и обнаружить, что второе ничуть не уступает первому в абсурдности и жестокости.
Он был не из тех, кто удобно ложится в прокрустово ложе новой идеологии. Он был из тех, кто вечно ёрзает, задаёт неудобные вопросы и язвительно усмехается в бороду, когда все вокруг хором поют гимны светлому будущему. Его главным талантом, помимо литературного, было умение наступать на больные мозоли Власти – и не всегда нарочно. Иногда просто потому, что ему было интересно: «А что будет, если ткнуть сюда палкой?» Оказывалось, что будет очень больно. В основном ему.
Итак, устраивайтесь поудобнее. Перед нами – жизнь, похожая на трагифарс, судьба, выстроенная по законам чёрной комедии, и творчество, которое, подобно волшебному зеркалу, показывает нам не только причудливые лики прошлого, но и, увы, до боли узнаваемые рожи настоящего.
Киевский ученик, или Записки юного врача с предчувствием катастрофы
Михаил Булгаков появился на свет 3 (15) мая 1891 года в Киеве, в семье доцента (а в будущем – профессора) Киевской духовной академии Афанасия Ивановича Булгакова. Уже это – «сын профессора духовной академии» – звучит как начало какого-то нравоучительного романа XIX века. Мол, рос мальчик в атмосфере благочестия, молитв и богословских диспутов. Отчасти так и было. Семья была большая, дружная, патриархальная и насквозь интеллигентная. Но юный Миша, судя по всему, с пелёнок усвоил, что набожность – делу не помеха, а вот чувство юмора – вещь совершенно необходимая.
Отец семейства, Афанасий Иванович, человек учёный и глубоко верующий, страдал от страшного недуга – болезни почек. Это наложило отпечаток на всё детство будущего писателя. В доме постоянно пахло лекарствами, звучали разговоры о болезни, а мать, Варвара Михайловна, выбиваясь из сил, тащила на себе хозяйство, детей и уход за мужем. Смерть отца в 1907 году стала для Миши страшным ударом, но и своеобразным катализатором. Он увидел несостоятельность религии перед лицом неумолимой физиологии. Молитвы не спасли. Спасти могло только чудо современной медицины, но оно опоздало. Возможно, именно тогда в его голове и поселилась мысль: «Бога нет, но есть наука. Или, на крайний случай, магия». Этот внутренний конфликт между рациональным и мистическим станет стержнем всего его творчества.
Учился Миша хорошо, но без экзальтированного блеска. Окончил Первую киевскую гимназию – заведение почтенное, давшее России множество известных имён. Уже там проявились его артистизм, любовь к театру и, что важнее, поразительная наблюдательность. Он был не из тех, кто шумно лидирует, скорее из тех, кто стоит чуть в стороне, заложив руки в карманы, и ядовито комментирует происходящее. Эта позиция «вне игры» станет его фирменным стилем на всю жизнь.
Выбор профессии был, с одной стороны, неожиданным, а с другой – совершенно логичным. После смерти отца от болезни почек, да и под влиянием родственников-врачей (мать вторично вышла замуж за врача) путь был предопределён. В 1909 году он поступает на медицинский факультет Киевского университета. Не из-за пламенной любви к медицине, как можно было бы подумать. Нет. Как он сам позже язвительно заметит, его привлекла «самая свободная профессия» – независимость и возможность обеспечить себе безбедное существование. Ирония судьбы: именно медицина на несколько лет обеспечит ему существование на грани нищеты, а о независимости придётся только мечтать.
Учёба его, судя по всему, завораживала и ужасала одновременно. Медицина – это ведь самый прямой и беспощадный диалог человека с плотью, с её тленностью, с её мерзостными тайнами. Препарировать труп – занятие, мягко говоря, не для слабонервных. Булгаков, с его тонкой душевной организацией и склонностью к эстетству, должен был переживать это как ежедневный кошмар. Но именно здесь, в анатомичке, рождался его будущий холодный, безжалостно-точный, почти хирургический стиль. Он учился смотреть в лицо смерти и уродству без сантиментов. Это умение очень пригодится ему, когда он будет описывать не тело, а социальный организм, поражённый метастазами революции и советизации.
Киев того времени – город пёстрый, шумный, полный контрастов. Богатые купцы и нищие студенты, богема и чиновники, патриархальный уклад и бурлящие новые идеи. Булгаков впитывал всё это, как губка. Он был завсегдатаем театров, кафе, любил красиво одеться, поухаживать за дамами. Он обожал оперу, особенно «Фауста». Эта любовь аукнется ему спустя годы самым фантастическим образом. Всё в его жизни было переплетено, как в хорошо сконструированном романе: детские впечатления, смерть отца, медицинский опыт, любовь к «Фаусту» – всё это сольётся в единый поток в «Мастере и Маргарите».
Летом 1913 года он совершил поступок, достойный героя водевиля: тайно обручился с Татьяной Лаппа, приехавшей из Саратова племянницей одного киевского профессора. Молодые скрывали свой брак от родителей, денег не было, жизнь напоминала весёлую, хоть и бедную, авантюру. Они поженились только в 1914-м, уже с благословения семей. Это был его первый брак – страстный, сложный и обречённый. Тася (как её звали дома) станет прообразом Анны Кирилловны в «Морфии» и, отчасти, Елены Турбиной в «Белой гвардии» – женщины, способной на самоотверженную любовь и верность в самое страшное время.
А страшное время было уже на пороге. В 1914-м началась Первая мировая. В 1916-м Булгаков, получив диплом, отправился работать земским врачом в Смоленскую губернию, в Никольскую сельскую больницу. Казалось бы, вот она – прямая дорога к тому самому благополучию. Ан нет. Судьба, хихикая, приготовила ему один из самых сумасшедших и плодотворных периодов в жизни.
Земский период, или Морфий как средство от скуки и реализма
Если бы молодой врач Булгаков вёл блог о своей работе в глухой смоленской деревне, он бы собрал миллионы подписчиков. Потому что то, что там творилось, не уступало по накалу страстей лучшим медицинским сериалам. Только вот юмора было больше чёрного, а трагедии – самой что ни на есть настоящей.
Представьте: молодой, щеголеватый интеллигент, только что покинувший уютный, цивилизованный Киев, оказывается один на один с российской глубинкой во всей её дремучей, пугающей ипостаси. Его «рабочее место» – больница на 25 коек, состоящая из старого барского дома, где по ночам непонятно что скрипит, и пары флигелей. Аптека – за тридцать вёрст. Ассистенты – фельдшер и акушерка. А на приём идёт вся окрестная деревня с полным набором забытых богом болезней, травм, полученных при невыясненных обстоятельствах, и непоколебимой верой в знахарство.
Именно здесь, в Никольском, Булгаков за полтора года принял родов больше, чем иной врач за всю карьеру. Он делал трахеотомию ребёнку, оперировал на кухонном столе, принимал решения, от которых зависели жизни, без всякой надежды на консилиум или современное оборудование. Этот опыт он позже блестяще опишет в цикле «Записки юного врача». Читать их – значит слышать его голос: усталый, ироничный, временами отчаявшийся, но никогда не сдающийся. Вот он, впервые принимая роды, панически листает учебник, пытаясь вспомнить, что делать. Вот он сражается с дифтеритом, с крупами, с сифилисом, с дикими суевериями крестьян. Это была великая школа. Не только медицинская, но и человеческая. Он увидел Россию без прикрас – грубую, тёмную, но по-своему мудрую и бесконечно терпеливую.
Но одной иронии для защиты психики оказалось мало. После операции по трахеотомии у ребёнка, опасаясь заражения дифтерией, он… прописал себе полоскание. Нет, не простое. Раствором морфия. Так начался его недолгий, но страстный и разрушительный роман с этим веществом. Морфий стал для него спасением от ужаса, одиночества, колоссальной ответственности и адской скуки. Он дарил иллюзию контроля, лёгкости, полёта мысли. Правда, за иллюзию приходилось платить жестокой ломкой, паранойей и полной деградацией.
Булгаков прошёл через всё это. Он стал зависим. И ему хватило духа, ума и помощи верной Таси, чтобы справиться. Он сумел отказаться от наркотика, заменив его работой и… литературой. Именно в этот период он начинает делать первые заметки, наброски. Боль, страх, абсурд и медицинская необходимость, доведённая до крайности, – всё это стало его творческим топливом. Рассказ «Морфий» – это не просто исповедь, это крик души, мастерски стилизованный под клинический отчёт. Ирония здесь уже не спасает. Она лишь подчёркивает глубину падения.
В 1917 году его перевели в Вязьму, в городскую больницу. Это было уже не такое дикое место, но накал жизни лишь возрастал. Февральская революция, потом Октябрьская. Весь привычный мир рушился на глазах. Для человека его взглядов – умеренно-консервативного, воспитанного в духе дореволюционной интеллигенции, – всё происходящее было апокалипсисом. Врач, призванный спасать жизни, видел, как машина истории начинает эти жизни безжалостно перемалывать.
В 1918 году он получил, наконец, возможность уволиться и вернуться в Киев. Он думал, что едет домой. Он не понимал, что едет прямиком в эпицентр гражданской войны. И что его профессия врача сейчас станет не просто бесполезной, но и крайне опасной.
Киевские горки, или Как я перестал бояться и полюбил белогвардейский обоз
Киев с 1918 по 1919 год стал проходным двором истории. За полтора года власть в городе менялась 14 (четырнадцать!) раз. Представьте: вы просыпаетесь утром, выглядываете в окно, а на улице вместо петлюровцев – уже красные. Вы идёте за хлебом, а пока стояли в очереди, красных сменили немцы. А к ужину уже снова петлюровцы. Это был не политический процесс, это был какой-то исторический джаз, импровизация на тему хаоса.
Булгаков, как и его герои Турбины, пытался в этом хаосе просто выжить. Он вернулся в родной город, но это был уже не тот Киев. Он открыл частную практику по венерологии – профессия, всегда актуальная в смутные времена. Он видел всё: мародёрство, зверства, пьяных офицеров, растерянных обывателей, спекулянтов, процветающих на руинах империи.
И тут его, врача, человека сугубо гражданского, судьба, словно желая окончательно добить, призвала… в белую армию. Осенью 1919 года его мобилизовали в качестве военного врача. И отправили на Северный Кавказ. Это путешествие в теплушке, в компании таких же растерянных и напуганных людей, стало для него последней каплей. Он окончательно понял, что дело белых проиграно. Что это агония. Что они не спасают Россию, а бессмысленно и страшно тонут, увлекая за собой тысячи людей.
По дороге на Кавказ он заболел тифом – болезнью всех войн. Его свалили с высокой температурой где-то под Владикавказом. Это спасло ему жизнь. Пока его однополчане гибли в боях или позже расстреливались красными, он лежал в горячке. Когда он очнулся, белые уже эвакуировались, а в городе была установлена советская власть. Он оказался на территории, контролируемой противником. Без денег, без документов, без профессии (быть бывшим белым офицером было смертельно опасно) и с огромным багажом впечатлений, которые так и рвались на бумагу.
И тут произошло одно из тех чудес, которые часто случаются с гениями, находящимися на грани полного краха. Он… бросил медицину. Навсегда. Он сжёг корабли. В один прекрасный день 1920 года Михаил Булгаков, потомственный интеллигент, дипломированный врач, просто объявил домашним: «Буду писателем». Представьте реакцию его жены: «Миша, ты с ума сошёл? На что мы будем жить?» А он, вероятно, лишь махнул рукой. Медицина была битвой с телесными недугами. Он понял, что его настоящее призвание – диагностировать недуги социальные. И лечить их словом. Ироничным, язвительным, беспощадным.
Он начал писать как одержимый. Фельетоны, рассказы, пьесы. Он устроился в подотдел искусств местного исполкома. Чиновник от искусства! Булгаков! Это звучит как анекдот. Он читал лекции о Пушкине и Чехове для аудитории, которая с трудом разбирала буквы. Он писал пьесы для местного театра. Первая же его пьеса – «Самооборона» – имела успех. Потом была «Братья Турбины» – первый, ещё сырой вариант будущего шедевра.
Во Владикавказе он впервые столкнулся с главным своим противником и заказчиком – Советской властью. Он пытался играть по её правилам, писать агитки, но у него получалось плохо. Его сатира была слишком острой, юмор – слишком чёрным. Местные чиновники от культуры хлопали его по плечу: «Талантливо, товарищ Булгаков, но… не идеологично!» Эта фраза станет рефреном всей его дальнейшей жизни.
Он понял главное: чтобы выжить как писатель, нужно быть в центре. В Москве. И в 1921 году он, собрав последние гроши и оставив жену (их брак с Татьяной уже трещал по швам), отправился покорять столицу. Без денег, без связей, без жилья. С одним только чемоданом, в котором лежали рукописи и ненависть к той кровавой кутерьме, которую он только что пережил.
Москва, нищета и собачье сердце
Первые московские годы Булгакова – это готовый сценарий для комедии положений в духе Ильфа и Петрова. Только главному герою было не до смеха. Он прибыл в город, который был голоден, холоден и абсолютно равнодушен к очередному провинциальному гению.
Он поселился в комнатке в коммунальной квартире № 50 по Большой Садовой, 10. Этот адрес позже станет культовым. Комната была крошечной, проходной, с печным отоплением. Соседи – самые колоритные представители нового советского быта: пьяницы, скандалисты, воришки. Писатель Юрий Олеша, посетивший его там, с ужасом писал, что это было «самое ужасное место, которое он видел в жизни». Именно здесь, под аккомпанемент ругани за тонкой перегородкой, в облаках табачного дыма и на фоне вечной борьбы за примус, рождались первые московские произведения Булгакова.
Он брался за любую работу, лишь бы не умереть с голоду. Был конферансье в маленьком театрике, писал бульварные рассказики для газетёнок, сочинял рекламные тексты («Самогон – отрава, самогонщик – враг!» – гениально, не правда ли?). Он голодал, мёрз, ночевал на скамейках. Однажды он пришёл в редакцию, и ему предложили написать… руководство по домино. Он написал. Потому что за это платили.
Но даже в этом аду он умудрялся сохранять свой фирменный стиль. Его фельетоны в газете «Гудок» (где тогда работали все будущие «звёзды» советской сатиры: Ильф, Петров, Катаев, Олеша) были невероятно популярны. Он научился говорить с новой властью на её языке, но при этом вкладывать в текст второй, а то и третий смысл. Он высмеивал бюрократию, тупость, хамство, новый быт. Он видел, как рождается новый тип человека – советский чиновник, совслужащий, – и описывал его с точностью энтомолога, изучающего новый вид жука-вредителя.
Именно в этой обстановке тотальной бедности и бытового абсурда были написаны его первые шедевры. «Дьяволиада» – истеричная, карнавальная повесть о маленьком человеке, закрученном жерновами канцелярской машины. Это был крик души, спровоцированный жизнью в гигантском учреждении, где он служил. «Роковые яйца» – гениальная сатира на советскую науку и веру в светлое будущее, которое почему-то всегда оборачивается катастрофой. Учёный Персиков открывает луч жизни, а советская власть немедленно пытается использовать его для мгновенного решения продовольственной проблемы. Результат – нашествие гигантских гадов, сметающих на своём пути Красную Армию. Написано в 1924-м, а кажется, что пророчество на все последующие годы.
И, наконец, «Собачье сердце». Апогей его сатиры. Самая злая, самая точная, самая опасная вещь. История о том, как милейший профессор Преображенский, бог и царь своей уютной дореволюционной квартиры, решает провести эксперимент: пересадить гипофиз умершего алкоголика и хулигана псу Шарику. Результат – возникновение монстра по имени Полиграф Полиграфович Шариков, который немедленно надевает кожаную куртку, требует себе прописку, пишет доносы и читает переписку Энгельса с Каутским. Это был не просто памфлет. Это был диагноз. Булгаков с медицинской точностью показал, как из самой грязи, при помощи «передовой науки» (читай – революционной идеологии), можно создать чудовище, которое первым делом пнёт своего создателя.
Само собой, публиковать такую вещь в СССР было немыслимо. Рукопись изъяли при обыске в 1926 году. «Собачье сердце» увидело свет на родине только в 1987-м, во времена перестройки. Булгаков понял это сразу. Он написал эту повесть в стол, как завещание. Он знал, что создал нечто гениальное и абсолютно нецензурное.
А в это время его первая слава пришла с другой стороны. С театральной.
Дни Турбиных, или Как успех сгубил карьеру порядочного человека
В 1925 году Булгаков заканчивает роман «Белая гвардия». Это была его личная терапия. Попытка выплеснуть на бумагу весь ужас киевских лет, проститься с прошлым, оплакать погибших и понять, как жить дальше. Роман вышел не целиком (полная публикация была только в Париже), но его заметили. И главное – его заметил Художественный театр.
МХАТ, храм Станиславского и Немировича-Данченко, искал новую советскую пьесу. И вдруг – пьеса по роману о белых офицерах! О тех, кого советская пропаганда называла не иначе как «золотопогонными белогвардейскими бандитами». Казалось бы, крамола. Но гений Булгакова был в том, что он написал не политический памфлет, а пьесу о людях. О долге, чести, любви и страхе. О том, как рушится мир и как в этом аду пытаются сохранить человеческое достоинство.
Постановка «Дней Турбиных» (так назвали пьесу) стала легендой. Спектакль репетировали в муках. Актрисы, игравшие Турбиных, плакали, читая текст. Чиновники от искусства ходили на репетиции и хватались за голову: «Да это же апология белого движения!» Пьесу несколько раз запрещали, потом снова разрешали. Это был нервный тигр, на котором все ехали, не зная, сожрёт он их или довезёт до славы.
Премьера состоялась 5 октября 1926 года. И имела оглушительный, сокрушительный успех. Зал рыдал. Критики были в шоке. Как так? Публика плачет над гибелью белых офицеров? Сталин, который обожал театр, посмотрел спектакль… 15 раз! Он видел в нём не апологию белых, а, наоборот, доказательство того, что даже лучшие из них вынуждены признать историческую правоту большевиков.
Успех был бешеным. Булгаков из голодающего литератора враз превратился в самого модного и богатого драматурга страны. У него появились деньги, слава, поклонники. Казалось бы, вот он, звёздный час! Но Булгаков, как всегда, был неудобен. Он не вступил в партию, не стал писать хвалебных од, не пошёл на компромиссы с совестью. Наоборот, успех придал ему уверенности.
Вслед за «Турбиными» он пишет для Театра им. Вахтангова пьесу «Зойкина квартира» – вихревую, бурлескную комедию о нэповской Москве, где подпольный бордель маскируется под швейную мастерскую. Это был шедевр! Публика валила валом. Но для критиков это было ещё одно доказательство его «буржуазности» и «клеветы на советскую действительность».
А потом он и вовсе решил поиграть с огнём. Он написал пьесу «Бег» – о русской эмиграции. О тех, кто сбежал. О их тоске, муках, ностальгии. Это было уже слишком. Пьесу запретили на стадии репетиций. Сталин лично наложил резолюцию: «„Бег“ является проявлением попытки вызвать жалость, если не симпатию, к некоторым слоям антисоветской эмигрантщины… Такой вещи на сцене советского театра быть не должно».
И понеслось. В 1929 году на Булгакова обрушивается шквал разгромной критики. Его пьесы один за другим снимают с репертуара. «Дни Турбиных» – тоже. Для него, человека театра, это было смертным приговором. Он лишился средств к существованию. Из модного драматурга он в одночасье превратился в изгоя, «внутреннего эмигранта». Его перестали печатать. Двери редакций и театров закрылись.
Он оказался в полной изоляции. Без денег, без перспектив, с клеймом «классового врага». Именно в этот момент он и совершил свой самый знаменитый, самый отчаянный и самый булгаковский поступок.
Письмо Правительству, или Просьба выслать меня в ад за собственный счёт
28 марта 1930 года Михаил Афанасьевич Булгаков, доведённый до отчаяния, садится за стол и пишет письмо. Но не кому-нибудь, а «Правительству СССР». Адресаты: Сталин, Молотов, Каганович и другие.
Этот документ – шедевр гражданского мужества и булгаковской иронии. Он не кается, не просит прощения. Он анализирует. Он описывает свою ситуацию с убийственной точностью: «Я прошу принять во внимание, что невозможность писать для меня равносильна погребению заживо». Он перечисляет все свои «преступления»: он не написал ни одного коммунистического произведения, в своих сатирических вещах он изображал «чудовищные черты моего народа», а в пьесах («Дни Турбиных») он упорно, несмотря на запреты, выводил белых офицеров как образец чести и патриотизма.
И он выдвигает ультиматум. Вернее, предлагает на выбор три варианта решения своей судьбы:
- Выслать его из СССР за собственный счёт.
- Дать ему работу по специальности (режиссёра или актёра) в любом театре.
- Или… дать ему возможность эмигрировать.
Последний пункт был чистейшим безумием. Просить об эмиграции в 1930 году – это всё равно что просить о расстреле. Письмо было самоубийственным. Он это понимал. Он ждал ареста.
Но случилось невероятное. 18 апреля 1930 года раздался телефонный звонок. Трубку взял Булгаков.
– Говорит Сталин.
Можно представить, что творилось в душе у писателя. Диктатор всей страны лично звонит затравленному литератору! Разговор был примерно таким:
- Сталин: Мы ваше письмо получили. Очень хорошее письмо. Вы правы, мы вам должны ответить. Вы хотите уехать за границу? Что, мы вам очень надоели?
- Булгаков (скорее всего, севшим от ужаса голосом): Я очень много думал за последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. Мне кажется, что не может.
- Сталин: Вы правы. Я тоже так думаю. Куда вы хотите пойти работать? В Художественный театр?
- Булгаков: Да, я хотел бы. Но я просил, и мне отказали.
- Сталин: А вы подайте заявление туда. Я думаю, что они согласятся.
И всё. На этом мистификация закончилась. Власть показала свою силу: она может уничтожить, а может и помиловать. Но помилование это было своеобразным. Булгакова взяли во МХАТ… ассистентом режиссёра. Не пьесу его поставили, а дали возможность быть на подхвате. Его пьесы по-прежнему были под запретом. Но ему дали возможность дышать. И работать.
Зачем Сталин это сделал? То ли ему действительно нравились «Дни Турбиных», то ли он видел в Булгакове полезного врага – талантливого и несломленного, чьё присутствие в стране доказывало, что не всех гениев расстреливают. Так или иначе, с этого момента началась вторая жизнь Булгакова. Жизнь на птичьих правах. Жизнь при дворе тирана, где тебя терпят, но не признают.
Именно в эти годы он встретил свою главную любовь – Елену Сергеевну Шиловскую. Она стала его Музой, его опорой, его секретарём, его ангелом-хранителем. Она позже сыграет ключевую роль в сохранении его наследия. Именно её черты он увековечит в образе Маргариты.
И именно в эти годы, лишённый возможности публиковаться и ставить пьесы, он засел за свой главный труд. За роман, который он писал в стол, для себя, в уверенности, что его никогда не напечатают. Он писал его как завещание, как итог всех своих мыслей о добре и зле, о власти, о трусости, о искусстве, о любви. Он писал «Мастера и Маргариту».
Мастер и его маргиналии, или Роман с дьяволом в главной роли
Работа над «Мастером и Маргаритой» – это отдельный роман. Роман о том, как в маленькой московской квартирке, под постоянной угрозой обыска и ареста, человек создаёт вселенную.
Он писал его с перерывами более десяти лет. Сжигал первую редакцию (в 1930-м, после того злополучного письма, испугавшись последствий). Потом, не в силах забыть свой замысел, начал снова. Он диктовал текст Елене Сергеевне, они вместе правили, шлифовали, смеялись над особенно язвительными пассажами про московских литераторов.
Что это за книга? Это всё. Всё, что он знал, чувствовал, ненавидел и любил. Это был его ответ на безумие эпохи. Если реальность абсурдна, нужно создать реальность ещё более абсурдную, но подчиняющуюся своим, высшим законам. Если советская власть пытается выстроить рай на земле без Бога, то Булгаков запускает в этот «рай» самого Дьявола – остроумного, циничного, справедливого Воланда – чтобы тот устроил им всем страшный, беспощадный и смешной суд.
Московские главы – это пир сатиры. Здесь он свёл счёты со всей литературной братией, с критиками, с системой доносов, с убогим бытом, с враньём, с тупостью. МАССОЛИТ – это же гениальная карикатура на Союз писателей, где главное – не талант, а доступ к «диетическому столу» и дача в Переделкино. Иван Бездомный – пародия на всех этих пролетарских поэтов, штампующих ура-патриотические вирши. А сеанс чёрной магии в Варьете – это чистый, ничем не разбавленный трэш, который обнажает всю пошлость и алчность нового советского человека.
А параллельно – история Понтия Пилата и Иешуа Га-Ноцри. Не евангельская притча, а философская драма о трусости как главном пороке человечества. О выборе, о совести, о одиночестве власти. Пилат у Булгакова – не монстр, а несчастный, уставший человек, который на мгновение дрогнул и обрёк себя на две тысячи лет мук раскаяния.
И в центре всего – история Мастера, сожжёного критикой, затравленного, сломленного, и его Маргариты, готовой ради него стать ведьмой и летать на метле над Москвой. Это гимн любви, которая сильнее страха, сильнее смерти, сильнее самой системы.
Булгаков знал, что это его главная книга. Он вкладывал в неё всего себя. Он был уже тяжело болен. Сказались годы нищеты, стрессов, наследственная болезнь почек (та самая, что убила его отца). Он терял зрение, мучился от болей. Но работал до последнего. Роман был его спасением, его ковчегом в мире, который сходил с ума.
В 1939 году он написал пьесу «Батум» – о молодом Сталине. Отчаянная попытка подольститься к властителю, чтобы получить возможность поставить хоть что-то, чтобы увидеть свою фамилию на афише. Это был жест отчаяния. Сталину пьесу показали. Тот её… запретил. Ему не понравился образ «слишком идеального» революционера. Этот запрет стал для Булгакова последним ударом.
Он слег. У него отказали почки. 10 марта 1940 года, после мучительных страданий, Михаил Афанасьевич Булгаков умер. Ему было 48 лет.
Рукопись «Мастера и Маргариты» лежала в его письменном столе. Она была завершена, но не окончена. Елена Сергеевна, его верная Маргарита, хранила её всю войну, во время эвакуации, как величайшую святыню. Она перепечатывала её, правила, готовила к будущему, в которое свято верила.
Рукописи действительно не горят
Он умер непонятым, затравленным, почти забытым. Официальная советская литература вычеркнула его имя. О нём упоминали лишь как о «авторе ошибочной и вредной пьесы „Дни Турбиных“».
Но прошло время. В 1960-х годах, в годы оттепели, Елена Сергеевна, проявив недюжинное мужество и настойчивость, начала кампанию по публикации главного романа мужа. В 1966-67 годах журнал «Москва» с громадными цензурными купюрами опубликовал «Мастера и Маргариту».
Это был эффект разорвавшейся бомбы. Страна, которая уже забыла, что такое настоящая, не ангажированная литература, была потрясена. Люди передавали друг другу самодельные перепечатки, зачитывали журнал до дыр, спорили, плакали, смеялись. Булгаков из маргинала-изгоя в одночасье стал культовым писателем номер один. Его пророчества о природе власти, страха, искусства оказались поразительно актуальны.
Сегодня он – классик. Один из самых читаемых и любимых авторов в мире. Его пьесы не сходят с афиш. По его книгам снимают фильмы и сериалы. Цитаты из «Мастера…» разобраны на мемы. Кажется, он победил. Победил время, победил систему, победил забвение.
Но если бы он мог взглянуть на это со своего небесного (или, что более вероятно, сатанинского) балкона, он бы, наверное, едко усмехнулся. Усмехнулся бы над тем, как его, яростного противника любой власти, сделали иконой. Как его горькую, беспощадную сатиру превратили в предмет для благоговейного изучения в школах. Как его личную трагедию – невозможность быть изданным – обернули в красивую легенду.
Он победил? Да. Но какой ценой? Ценой всей своей жизни, отданной борьбе с ветряными мельницами, которые оказались отлиты из чугуна и стреляли настоящими ядрами.
Он проиграл всё, что можно было проиграть при жизни. Но выиграл вечность. Потому что оказался прав: рукописи и впрямь не горят. Особенно если они написаны кровью сердца и приправлены ядом беспощадной иронии.
Добавить комментарий