Когда мы сегодня говорим о русском авангарде, наш взгляд чаще всего упирается в чёрный квадрат Малевича или беспредметные композиции Кандинского. Но за этими гигантами остаётся ещё одна пара имён, без которой всего этого великого переворота могло и не случиться. Михаил Ларионов и Наталия Гончарова — не просто художники, они были теми самыми возмутителями спокойствия, которые первыми начали красить лица, ходить по Москве с футуристическими символами и заставлять публику спорить о том, где заканчивается искусство и начинается хулиганство.
Они прожили вместе шесть десятилетий, прошли путь от тихих импрессионистических этюдов до скандальных выставок, от Трёхпрудного переулка до парижской эмиграции. И всю эту долгую дорогу они шли рука об руку, влияя друг на друга так сильно, что сегодня искусствоведы порой не могут с уверенностью сказать, кто из них автор той или иной работы. Это история о том, как два человека создали не просто новый художественный язык, а целое мировоззрение, в котором любовь и творчество оказались неразрывно связаны.
Из гимназии — в бунтари
В 1901 году в Московское училище живописи, ваяния и зодчества поступили двое молодых людей. Двадцатилетний Михаил Ларионов, сын военного фельдшера из Тирасполя, уже учился на живописном отделении. А в класс скульптуры к знаменитому князю Паоло Трубецкому пришла Наталия Гончарова, происходившая из старинного дворянского рода. Её семья имела прямое родство с Натальей Гончаровой, женой Александра Пушкина, а отец был известным московским архитектором. Казалось бы, между ними пропасть: разночинец и потомственная дворянка. Но искусство свело их быстро и навсегда.
Ларионов, по воспоминаниям, разглядел в молодой скульпторше то, чего не видели другие. Ему принадлежит фраза, которую Наталия Сергеевна потом повторяла Марине Цветаевой: «У вас глаза на цвет, а вы заняты формой. Раскройте глаза на собственные глаза!» И она послушалась. Оставив скульптуру, Гончарова перешла в мастерскую Константина Коровина, и именно тогда начала формироваться та самая пара, которой суждено было перевернуть русское искусство.
Их ранние работы, которые сегодня можно увидеть на выставке «Ларионов / Гончарова. Начало» в Пушкинском музее, удивительно нежны и светлы. Это мир пастели, мягких переходов, импрессионистических пейзажей и камерных интерьеров. Ларионов тянется к южному солнцу Тирасполя, к морю, к городским сценкам. Гончарова, напротив, предпочитает среднюю полосу, Калужскую губернию, родовую усадьбу Полотняный Завод. Она сожалела, что жизнь в Москве отрывает её от любимых сельских пейзажей. Но именно этот период ученичества и поиска себя сделал их восприимчивыми к новым веяниям, которые уже через несколько лет ворвутся в их жизнь с головокружительной силой.
Совместная жизнь тоже начиналась с быта. В Трёхпрудном переулке, в доме, построенном отцом Наталии, они обустроили мастерскую, о которой современники вспоминали как о месте аскетичном, почти пустом, где главными предметами интерьера были картины, стоящие на полках «наподобие книг в библиотеке». Это пространство стало не просто жильём, а штаб-квартирой нового искусства. Отсюда они начинали свои футуристические прогулки с раскрашенными лицами, которые шокировали московскую публику. Именно здесь рождались идеи, которые вскоре выльются в манифесты.
Ослиный хвост и лучистая колбаса
К 1910 году тихая пастель осталась позади. Гончарова и Ларионов активно участвуют в выставках, входят в объединение «Бубновый валет», а затем создают собственное — «Ослиный хвост». Название было вызывающим, подчёркивающим разрыв с европейскими традициями и ориентацию на примитив, лубок, иконопись. В 1912 году они устраивают выставку «Мишень», где впервые публике предъявляется новое направление — лучизм .
Что такое лучизм? Если совсем просто — это попытка изобразить не сам предмет, а световые лучи, которые от него исходят и пересекаются в пространстве. В манифесте Ларионов писал: «Выдвигаемый нами стиль лучистой живописи имеет в виду пространственные формы, возникающие от пересечения отражённых лучей различных предметов». Это была одна из первых в мире абстрактных систем, созданная независимо от европейских опытов. Художник уподоблялся медиуму, способному уловить невидимое глазу излучение.
Современники воспринимали это неоднозначно. Газеты писали о «декадентском разврате», а персональная выставка Гончаровой в 1910 году едва не закончилась судом — несколько её работ конфисковали по обвинению в порнографии, но суд оправдал художницу. Вокруг пары кипели скандалы, но именно они привлекали внимание к новому искусству. Они работали не покладая рук: Гончарова иллюстрировала футуристические книги Кручёных и Хлебникова, оформляла спектакли, создавала эскизы для керамики и обоев. Ларионов писал манифесты, организовывал выставки, вдохновлял учеников.
В 1914 году грянула Первая мировая война. Ларионова мобилизовали, он отправился на фронт, но был ранен и комиссован. А в 1915 году Сергей Дягилев пригласил супругов в Париж для работы над «Русскими сезонами» — и этот отъезд оказался последним в их жизни. Революция 1917 года застала их во Франции, и в Россию они больше не вернулись. Эмиграция стала для них не трагедией потери родины, а продолжением творческого пути, хотя связь с Россией не прерывалась никогда.
Париж, свадьба и возвращение через наследников
В Париже жизнь Ларионова и Гончаровой оказалась тесно связана с дягилевской антрепризой. Они оформляли балеты, работали над декорациями и костюмами, и часто их творческое сотрудничество было настолько плотным, что разобрать, кто что сделал, почти невозможно. Известны истории, когда Ларионов начинал эскиз, бросал и просил Гончарову закончить за него. Это был не просто брак, а полное слияние двух творческих воль.
Однако официальными супругами они стали лишь в 1955 году, когда обоим было уже под семьдесят. Почему так поздно? Ответ удивительно прозаичен и одновременно романтичен. Как рассказывают исследователи, брак был заключён из практических соображений: чтобы в случае смерти одного из них другой мог унаследовать картины. Для художников, которые всю жизнь вкладывали себя в искусство, сохранение наследия оказалось важнее всех формальностей. Наталия Сергеевна ушла из жизни в 1962 году, Михаил Фёдорович пережил её на два года.
Но история их любви и творчества продолжилась и после смерти. Второй супруг Ларионова, Александра Томилина, стала наследницей сразу двух художников. После её смерти огромная часть работ Ларионова и Гончаровой была завещана Советскому Союзу. Так наследие авангардистов, эмигрировавших почти сто лет назад, вернулось на родину. Сегодня значительные коллекции хранятся в Третьяковской галерее, в Пушкинском музее, а часть работ осталась в парижском Центре Жоржа Помпиду — по французским законам, которые действовали после смерти Ларионова.
Четвёртое измерение любви
Вглядываясь в лучистые композиции Ларионова и примитивистские полотна Гончаровой, понимаешь: они действительно видели мир иначе. Не так, как их предшественники, и не так, как мы привыкли видеть сегодня. Ларионов говорил о «четвёртом измерении», о том, что живопись должна передавать ощущение вневременного и пространственного. Их собственный союз, длиною в шесть десятилетий, стал подтверждением этих идей: любовь и творчество сплелись в них так плотно, что разделить их невозможно.
Сегодня, когда мы говорим о русском авангарде, мы часто вспоминаем громкие имена, но забываем, что за каждым из них стояли люди, которые не просто изобретали новые формы, а проживали свою жизнь как произведение искусства. Ларионов и Гончарова доказали, что можно быть бунтарями и при этом сохранять верность друг другу, что можно шокировать публику и при этом оставаться глубоко серьёзными художниками. Их путь от тихой пастели в Трёхпрудном переулке до мирового признания — это путь всей русской культуры, которая, пройдя через революции и эмиграции, всё равно возвращается к своим истокам.
Добавить комментарий