Кто из нас в детстве не замирал, слушая историю о купеческой дочери, которая не испугалась «зверя лесного, чуда морского» и полюбила его за доброе сердце? Казалось бы, мы знаем об этой сказке всё: и как звали дочку (хоть автор и не дал ей имени, мы все зовём её Настенькой), и какой подарок оказался самым заветным. Но история этого произведения, как и тропинка в дремучем лесу, петляет так причудливо, что диву даёшься.
Ведь «Аленький цветочек», который мы считаем исконно русским, на самом деле — наш земляк лишь наполовину. Это удивительный пример того, как чужеземный сюжет, пройдя через сердце и память простой русской женщины, обрёл плоть и кровь, заговорил голосом нашим, певучим и грустным. И сегодня мы с вами, друзья, отправимся в путешествие не по городам и весям, а по страницам истории, чтобы узнать, как появился на свет этот удивительный литературный цветок.
Цветок, выросший на русской почве
В 1858 году свет увидела книга Сергея Тимофеевича Аксакова «Детские годы Багрова-внука». Книга вышла автобиографическая, о взрослении дворянского недоросля в его родовом имении. Но писатель, словно боясь утомить читателя строками минувшего, добавил к ней приложение. И название тому приложению дал простое и манящее — «Аленький цветочек» .
Кто же мог подумать, что эта скромная прибавка затмит собой основное повествование? Что именно её будут заучивать наизусть дети, а взрослые — перечитывать в минуты душевной смуты? Аксаков, будучи уже человеком зрелым и умудрённым опытом, просто решил воскресить в памяти давние впечатления. В одном из писем сыну Ивану он признавался: «Я теперь занят эпизодом в мою книгу… я принялся реставрировать эту сказку…» . Он и предположить не мог, что его «реставрация» обветшалого памятника устного творчества станет одним из самых прочных камней в фундаменте русской детской литературы. И сегодня, когда мы слышим словосочетание «аленький цветочек», в голове возникает не просто красный цветок, а символ жертвенной и всепобеждающей любви .
Пелагея: великая мастерица из-за печки
Итак, где же Аксаков услышал эту историю? Тут мы подбираемся к самому интересному — к личности, без которой не было бы ни сказки, ни нашего разговора. Звали ту женщину Пелагея. В повести «Детские годы Багрова-внука» Сергей Тимофеевич вспоминает, как будучи больным, неспокойным ребёнком, он мучился бессонницей. И вот тогда-то по совету тётушки позвали ключницу Пелагею .
Это была колоритнейшая фигура. Аксаков пишет: «Пришла Пелагея, немолодая, но ещё белая, румяная… села у печки и начала говорить, немного нараспев: «В некиим царстве, в некиим государстве…» . И маленький Серёжа, забыв про хворь, слушал, затаив дыхание. Пелагея была «великой мастерицей сказывать сказки». Она знала их великое множество: и про Жар-птицу, и про Змея Горыныча, и про Иванушку-дурачка. Но коронным номером был именно тот самый цветочек.
Откуда же у простой крепостной крестьянки взялся этот, по сути, восточный сюжет? Тут всё сходится. Биография Пелагеи была непростой: в молодости она ходила с обозом в Персию (или, как тогда говорили, «в Персиду») и долго жила там в услужении у купцов . Именно там она и наслушалась восточных сказок. А потом, переварив их в своём уме, пересыпав родными «прибаутками, ужимками, оханьем и вздыханьем», она выдавала их на-гора уже в чисто русском, былинном стиле .
В этом, на мой взгляд, и заключается гениальность народной культуры. Сюжет о Красавице и Чудовище — древний как мир. Его корни уходят к мифу об Амуре и Психее, описанному ещё Апулеем. Во Франции он вылился в изящную, немного салонную сказку «Красавица и Зверь» госпожи де Бомон, в Германии — в историю о принце-медведе. Но стоило этому сюжету попасть на язык русской сказительницы, как он обрастал плотью родной речи. Там, где у французов — галантные беседы, у Пелагеи — «истошный голос» и «слёзы горючие». Именно эту ткань, сотканную из персидской основы и русского узора, Аксаков и сохранил для нас.
Отчего в «Аленьком цветочке» сердце бьётся чаще
Теперь давайте на минутку включим режим литературоведа и подумаем: почему именно эта сказка, написанная полтора века назад, до сих пор задевает за живое? Мало ли историй о злых волшебниках и заколдованных принцах?
Ответ, как ни странно, кроется в деталях. Если взять тот же французский первоисточник Шарля Перро или мадам де Бомон (хотя чаще говорят о её версии), мы увидим довольно рациональную историю. Там Чудовище — это наказанный принц, которому нужно пройти курс воспитания. Красавица перевоспитывает его своей добротой, и он становится хорошим мужем. Всё логично и поучительно .
Но у Аксакова-Пелагеи всё иначе. Наш «зверь лесной, чудо морское» вовсе не требует перевоспитания. Он изначально благороден, великодушен и удивительно деликатен. Вспомните: он не показываетcя Настеньке сразу, чтобы не пугать, он слушается её голоса из-за двери, он окружает её невидимой заботой . Это не ученик, а уже готовый, страдающий герой. Это рыцарь, запертый в безобразном теле. И девушка должна не просто проявить сострадание, а увидеть за этой корой душу, полюбить вопреки, а не благодаря.
Доцент Поринец из РГПУ имени Герцена очень точно заметил, что сам аленький цветочек — это символ чуда единственной любви . Его невозможно найти по заказу, как золотой венец или зеркальце. Его можно только узнать сердцем. Купец, срывая цветок, совершает кражу, но его поступок продиктован любовью к дочери. И эта цепочка жертвенности (отец готов умереть, дочь идёт на смерть вместо отца) придаёт сказке невероятную глубину.
И ещё один важный момент — язык. Это же просто музыка! «Помутилися её очи ясные, подкосилися ноги резвые, пала она на колени…» — эти обороты въедаются в память с детства . В нашем сообществе мы часто говорим о путешествиях, о красоте русской земли. Но ведь язык — это тоже территория, тоже ландшафт, по которому мы путешествуем с колыбели. И «Аленький цветочек» — один из самых живописных уголков этого ландшафта.
Заморский гость или коренной житель?
Часто можно услышать спор: а наша ли это сказка? Не заимствование ли? Дескать, и сюжет бродячий, и до Аксакова Ипполит Богданович написал поэму «Душенька» на тот же мотив (про Амура и Психею) . Спор этот, по большому счёту, схоластический. Конечно, сюжет международный. Но это та ситуация, когда форма определяет содержание, а форма-то у нас, родимая.
Сам Аксаков, когда уже взрослым познакомился с переводом сказки госпожи де Бомон, искренне удивился сходству . Он не копировал, он восстанавливал по памяти то, что слышал в детстве от Пелагеи. И в этой памяти сюжет переплавился окончательно. Он потерял логику западной притчи и приобрёл эмоциональность русского сказа.
Взять хотя бы финал. У западных авторов сёстры Красавицы обычно наказываются — превращаются в каменные статуи или ещё что похуже. У Аксакова — ничего подобного. Сёстры, завистливые и подлые, переведшие часы, чтобы погубить сестру, так и остаются просто сёстрами. Им ничего не делается. Это очень по-христиански и очень по-русски. Наказание — оно внутри человека. Зависть сама по себе есть ад. Не нам судить, не нам карать. Мне кажется, это глубже всякой дидактики.
Да и сам цветочек… У французов это просто роза. Прекрасная, но просто роза. А у нас — «аленький цветочек, которого бы краше не было на белом свете». Это не ботанический вид, это образ совершенной красоты. В нём есть что-то сказочное, нездешнее, почти иконописное. И купец ищет его не в оранжерее, а в диком лесу, у неведомого дворца. Это придаёт сказке привкус опасного, но манящего путешествия. А тема путешествий, как вы знаете, нам особенно близка.
Сказка на все времена
Вот и получается, дорогие друзья, что маленькая сказка, рассказанная больному мальчику ключницей из-за печки, оказалась огромным зеркалом русской души. В ней отразилось и наше терпение, и наша способность любить не за что-то, а вопреки всему, и наше умение превратить заёмный сюжет в нечто своё, кровное.
И сегодня, когда мы берём в руки томик Аксакова или включаем детям мультфильм, мы прикасаемся к живому роднику. «Аленький цветочек» продолжает цвести, доказывая, что настоящая красота — она внутри, а чудеса случаются с теми, кто способен на жертву и милосердие. И путешествие, которое совершает героиня в зачарованный дворец, — это ещё и путешествие в глубины собственного сердца, самого трудного маршрута на свете. И мы в «Там, где точка ру» верим: чтобы открыть для себя настоящую Россию, одного багажа мало — нужна ещё и вот такая душевная чуткость.
Добавить комментарий